Говорю, а сам не верю в то, что говорю. Но мне надо что-то ему сказать, потому что я так до сих пор и не понял, какого лешего он приперся ко мне. — Будешь плов? — спрашиваю его. — А есть мороженое? Я ведь всего лишь двенадцать дней на свободе, и так и не ел. Мороженое-то. Сейчас он так не похож на школьного задиру-хулигана, что я вздрагиваю. Десять прошедших лет изменили всех нас. Я стал сильнее. Наверное. А вот он... Сломался, что ли. Этот заискивающий взгляд и почти детская просьба о мороженом. — Есть, — говорю ему, — дочка очень любит. Мама нам не разрешает много, но сейчас мамы нет, поэтому и мороженое в холодильнике есть. Наверное, я тараторю, стараясь не смотреть ему в глаза. Произвожу какие-то лишние, никому не нужные телодвижения. Достаю из морозилки тот злосчастный пломбир и плюхаю его прямо на стол перед одноклассником. — Ты, главное, ничего не бойся, — говорит он мне, — я тебе сейчас все расскажу... *** Зина ее звали. Не красавица, но не полная дура. Основательная такая, серьезная. Мы с ней по переписке познакомились. Я ее поначалу просто на всякие передачки раскручивал, а она мне все — давай поженимся, да давай поженимся. Ну а чего? Я ж не конченный урка стал. Думал, вот выйду из тюряги, да и обзаведусь семьей. Мы в колонии заявление подали, чтобы она уже, как невеста, могла ко мне приезжать. А тут мне до освобождения несколько месяцев осталось, а от нее — молчок. Я уже всех корешей, кто на воле, подключил — молчок полный. Как сквозь землю девка провалилась. Как отсидел — не помню. Помню только, что едва вышел — сразу по всем адресам, которые она мне давала, пошел. Никто ничего не знает, не помнит, не видел. Одна бабка полоумная только сказала, чтобы по роддомам искал. Пузатая, мол, моя Зинка в последнее время ходила. Я в роддома. А что мне там скажут? Я ж не муж ей. Мы расписаться-то думали после колонии, чтобы, как говорится, на свободу с чистой совестью. Но в самом дохлом роддоме поломойка какая-то за две сотки мне и рассказала, что моя Зинка там побывала. Выкидыш у нее был. Работала моя Зинуля в магазине продавцом. И залетел к ним однажды вечером торчок малолетний. И начал с Зинки водку требовать. А нельзя же! А Зинка — нет, чтобы ту водку ему продать, давай милицией грозить. Вот этот урод по ней и оттоптался. Да все по животу, говорят, сука, бил. Видел, что баба на сносях. И хреначил копытами прямо в живот...
*** Вова закусывает губы. Я не знаю, что сказать. — В общем, — продолжает гость, — как я потом выяснил, уроду тому три года дали. Условно. А Зинка головой поехала конкретно. Она, оказывается, до меня забеременеть никак не могла. А тут залетела. Случайно. Мы молчим. Что можно тут сказать? О чем можно тут говорить? Нет таких слов, чтобы сейчас из его глаз ушла эта жуткая темнота. Вова вскидывает голову и ухмыляется. — Я выяснил, где он живет и работает. Леха, я с ним разобрался! В мою переполненную черти чем голову вползает догадка. Страшная и жуткая догадка — Как ты с ним разобрался? — Распилил сегодня бензопилой. Чик, и нету. Тишина. Я сижу напротив убийцы, а в соседней комнате мирно сопит моя дочь. Видя мой нечаянный взгляд в сторону, Вова говорит: — Леха, ты чего? Не бойся, я не убивать тебя пришел. Я пришел исповедаться. Завтра пойду легавым сдаваться. Ты это... дай мне каких-нибудь ненужных тряпок. Мыло, бритву, сигареты, если есть. Мороженое можно доем? А ты себе еще купишь. И это... разреши до утра остаться. Последний рассвет встречу.
